Автор: Mondays
Беты (редакторы): adfoxky
Фэндом: Outlast
Основные персонажи: Эдди Глускин, Вэйлон Парк
Пэйринг или персонажи: Глускин/Парк, Фрэнк Манера
Рейтинг: NC-17
Жанры: Слэш (яой), Юмор, Даркфик, Ужасы, PWP
Предупреждения: OOC, Насилие, Изнасилование, Нецензурная лексика
Размер: Мини, 7 страниц, 1 часть
Статус: закончен
Описание: он чувствует себя мелким животным, которое загнали в угол и отрезали все пути отступления. Мелкий, слабый, жалкий, униженный и приговоренный к еще большему унижению.

Вейлон Парк и раньше видел странных людей, более того, он был с ними знаком, и знаком весьма близко. Впрочем, стоит, наверное, сказать, что людей без странностей не бывает вообще: кто-то предпочитает есть картошку с мороженным, кто-то страсть как любит хрустеть прожаренным хитином тараканов, а иные спят с открытыми глазами или разговаривают с комнатными растениями. Стоит, наверное, сказать, что за все время пребывания в Маунт Мэссив, Вейлон Парк пришел к выводу, что все люди по природе своей сумасшедшие и одновременно с этим нормальные. А действительно сумасшедшим был человек, который решил классифицировать безумства людей. Если бы люди не знали о том, что они могут быть безумными, – они бы такими не становились, ну, знаете, это что-то вроде того эксперимента, когда больную гриппом лечили обычным плацебо и она выздоровела. Сила человеческого воображения и вера в исцеление творит причудливые дела, только тут все наоборот.

Все это на самом деле странно, а, может быть, дело в том, что Вейлон Парк в последнее время и сам немного съехал с катушек, хотя для кого-то он останется все тем же заурядным парнем. Например, для своей девушки Лизы. На самом деле ему поебать на Лизу, да и на весь остальной мир тоже. Честно говоря, только конченый человек может записывать на камеру свои страдания, при этом понимая, что шанс того, что послание дойдет до адресата минимальное, а ведь он просто пытался быть приличным.

Вейлон Парк напоминает самому себе маленькую наивную девочку, которая верит в единорогов, Санта-Клауса и демократию. Он думает о том, что в последнее время ему поразительно везет. Поверьте, когда вам удается убежать от престарелого каннибала и стеройдного любителя отрывать людям головы, вы можете считать себя хоть Господом нашим Богом, хоть Наполеоном или кем-то другим по вкусу. Особенно учитывая то, что в этой каталажке больше не осталось врачей, которые могли бы опровергнуть ваши суждения. Анархия, раздор и сумасшествие на фоне которого Вейлон Парк и его дешевая видеокамера смотрятся весьма дерьмово и не совсем в кассу.

Вейлон Парк думает о том, что всем, в общем-то, поебать друг на друга, и теперь, когда из глубин лечебницы вырвалось существо, которое Парк мог узреть лишь в самых страшных своих снах, не осталось вокруг людей, способных обороняться. Зато каждый второй считает за честь попробовать отрезать от него кусок пожирнее, или оторвать голову, или… женить на себе? Вейлон считал себя немножко поехавшим еще и потому, что предложение ебанутого на голову Эдди не только пугало его, но еще и льстило. Только Вейлон об этом не говорил. Когда за тобой ведут охоту три мужика один краше другого, поверьте, как-то не до разговоров. Губы IT-шника растягиваются в ебанутой улыбочке. А ведь пока он бродит в том рассаднике самых разных психических заболеваний он не увидел ни одной женщины. Хотя нет, видел, да и та была разделанной на куски. Это что-то из Фрейда, да? Парк не особо разбирается во всей этой возвышенной херне и, кстати говоря, Фрейда он тоже считает ебанутым.

Когда он меняет батарейку в камере, его руки почти не дрожат, на данный момент у него, кажется, дрожат кишки, недвусмысленно намекая хозяину на то, что пора бы прочищать организм от шлаков. Спасибо жертвам Глускина за чарующее амбре истлевающих трупов, свернувшейся крови, рвоты и мочи. Честно говоря, жених из него так себе, хуйня хуйней, и от этой мысли Парк начинает нервно посмеиваться. А все почему? Потому, что все его невесты дохнут в ближайшие десять минут после свадьбы, или это потому, что все его невесты – мужики? На фоне этого очаровательного блаженного в галстуке-бабочке и запылившимся жилете, даже бородатый каннибал выглядит более вменяемым. Деда еще можно понять, у него предлог простой – голод, но с какого черта Глускин занимается тем, чем не желает заниматься ни один здравомыслящий мужик? Вейлон считает, что это вопрос, что надо. Только вот спрашивать об этом самого Эдди он как-то не хочет, у него, знаете ли, тонкая душевная организация, обидится еще… ножом в печень.

— Су-ука, - свистит сквозь зубы Парк, тщетно пытаясь впихнуть в чертово гнездо камеры сменную батарейку. Ладони у него вспотели, а пальцы задрожали. Услышав раздающиеся все ближе и ближе шаги Глускина, Парк печально осознает то, что все его самообладание накрылось медным тазом.

— Блять, - бубнит себе под нос IT-шник, не теряя надежды на лучшее. А тем временем шаги Эдди становятся все ближе, хитрый бритоголовый сукин сын решил засунуть свой нос в каждую щель и ящик, в которые могло бы влезть бренное тело Парка, самому виновнику торжества это удовольствия нихуя не доставляет. Вейлон даже не знает, чего ему хочется больше: рыдать или смеяться. «Привет, Парк, меня зовут истерика, и я буду кататься у тебя на шее до тех пор, пока ты не выберешься из этой жопы», – примерно так говорит Вейлон самому себе и кривит губы в натянутой усмешке. Он все еще не теряет надежды, не ломается, но и геройствовать не лезет, в его ситуации геройства возвели бы его разве что в статус камикадзе или добровольного смертника.

Когда ему, наконец, удается вставить батарейку в гнездо, он чувствует себя круче Вашингтона и величественнее Македонского. А потом он слышит хрипловатый, бархатистый голос Эдди, который тоже не теряет надежды найти свою суженую и всячески взывает к ее (то есть, его) совести. Вейлону хочется крикнуть, что у него нет приданного, зато есть злая теща, а потом послать навязчивого поклонника нахуй, но это тоже можно отнести к разряду геройств. Вейлон диагностирует себе скорое полоумие, но в дебилойда он еще не превратился, и чувство самосохранения у него работает все так же отменно. Встреча с Крисом Уокером прекрасно это доказала, сколько он себя помнил, так быстро Парк еще никогда не бегал.

- Моя дорогая, куда же ты от меня спряталась? – певуче произносит Глускин, и Вейлон вновь невольно отмечает факт того, что голос у него весьма приятный. Зато вот, судя по показаниям камеры, рожа страшнее ядерной войны. Шрамы, конечно, красят мужчину, но не когда они рассекают всю правую часть его лица, создавая впечатление того, что когда-то лицо этого человека близко познакомилось с шредером. Эдди переворачивает один из столов и разочарованно морщит нос, от чего все его шрамы натягиваются еще сильнее, и страхоебищность его вида переплевывает даже понятие ядерной войны. Хотя грешно было бы не признать того, что Глускин куда красивее многих своих братьев по разуму, в конце концов, – он хотя бы одет, и одет недурственно. Вейлон мотает головой из стороны в сторону, отгоняя от себя несуразные мысли, и вновь смотрит на дисплей камеры.

Осознание того, что Эдди с целеустремленностью ледокола, сшибая все на своем пути, следует именно к его укрытию, сбивает с Парка всякое желание шутить шутки с самим собой, а тесак, которым поигрывает Эдди, не прибавляет Парку ни чувства юмора, ни надежд на лучшее. Хер его пойми, как Глускин разглядел его под столом, да, впрочем, не это сейчас важно, нужно в срочном порядке искать пути отступления.

— Дорогая моя, ты так прекрасно сегодня выглядишь! Выходи, идем же, нас все заждались, - заглянув под стол, восторженно говорит Глускин, окидывая нервно трясущуюся от страха тушку Вейлона жадным, в чем-то даже похотливым взглядом изголодавшегося животного. И вот тут Парк понимает, что настал тот самый редкий момент, когда можно погеройствовать, потому что ничего другого ему не осталось.

— Отъебись! - примерно с таким воплем Вейлон делает неприцельный выпад ногой и попадает Эдди в плечо. Несостоявшийся жених от столь неожиданного маневра своей жертвы заваливается на спину, а сам Парк, встав на четвереньки, принимается активно работать конечностями, свято надеясь на то, что опешивший от подобной дерзости душегуб, который, несомненно, уже начал сатанеть от подобной фамильярности, не очухается раньше времени.

— Моя дорогая, какая же ты… сука, - рычит Глускин, сквозь крепко стиснутые зубы, и, перевернувшись на живот, в молниеносном выпаде вытягивает вперед руку, пальцами которой обхватывает лодыжку Парка, после чего резко тянет на себя, заставляя IT-шника растянуться по полу на брюхе. Вид у Вейлона не лучший: глаза широко открыты и шарят взглядом от одного угла к другому в поисках того, чем можно было бы вломить проклятому жениху по черепу, волосы всклочены, одежда перепачкана в чем-то, о чем и говорить не хочется, да и вообще, если вернуться к нашим баранам, он тоже так себе невеста.

Парк пытается отбрыкиваться, и в заряде неуемного рвения к спасению скребет ногтями по полу, собирая на подушечки пальцев всевозможные занозы, которые сейчас беспокоят его куда меньше, в отличие повисшего на нем сумасшедшего, который настойчиво не то подтягивает его к себе, не то наоборот сам, цепляясь за него, ползет выше. В любом случае Эдди весит немало и, когда сукин сын пластом мяса, костей и мышц ложится на нижнюю часть его тела, Парк перестает сопротивляться и начинает жалобно скулить и взывать к самым разным богам ада и священного пантеона с просьбой наслать на изувеченную голову Глускина молнии, чтобы сделать его еще более изувеченным. Но боги, как и во все времена, глухи к просьбам обычных смертных. Парк закрывает глаза в тот момент, когда поднявшийся на колени Эдди ухватывает его за волосы на затылке и пару-тройку раз бьет головой об пол, окончательно выводя Вейлона из игры. Все еще пребывая на грани между реальностью и забытьем, IT-шник сквозь полуоткрытые веки наблюдает за тем, как Глускин поднимается на ноги и растирает ушибленный затылок, как он сначала подбирает свой тесак, от чего у Парка болезненно ломит в груди, а после уходит, от чего в груди ломит не меньше. Эдди возвращается спустя пару минут, тесак висит на поясе, в одной руке баллончик, а в другой тряпка, которой он зажимает свои нос и рот. Парк думает о том, что Глускин все-таки не просто сумасшедший, а хитрый сумасшедший, что хуево вдвойне.

— На этот раз я тебя прощу, моя дорогая, а теперь засыпай, тебе надо отдохнуть перед самым важным и желанным событием в твоей жизни, - голос Эдди едва слышно из-за тряпки, которой он прикрывает свое лицо, и, как оказалось, не зря. Когда Глускин давит на кнопку аэрозольного баллончика, из него вырывается струя зеленого, едко пахнущего газа, который моментально проникает в легкие. Рассудок Парка затуманивается, и он в очередной раз проклинает тот день, когда решил подписать контракт с треклятой лечебницей Маунт Мэссив, поведясь на высокую зарплату.

* * *


Первое, что чувствует Парк, когда рассудок начинает возвращаться к нему, - это то, что у него затекли мышцы, и, судя по боли, мышц в нем достаточно много. Второе, что он чувствует, - это то, что его запястья нещадно жжет, а плечи и спина ноют при каждом движении руками, судя по всему, жених решил для надежности сковать свою «женушку» цепью. Третье, что он чувствует, - это то, что ему как-то непривычно холодно, то есть, холодно было и раньше, но сейчас как-то слишком. Промычав сквозь зубы, что-то невразумительное, но вполне возможно нецензурное, Вейлон приподнимает голову и несколько минут с непониманием созерцает свое обнаженное по пояс тело, а в голове у него зарождается самое скверное за всю его жизнь предположение. Склонив голову к плечу, он все с тем же непониманием косится на направленный в его сторону объектив камеры. Этот любитель свадебных тортов и пышных платьев окончательно слетел с катушек. Вейлон хмурится и между тем понимает, что к такой хуйне жизнь его не готовила. Хотя, чего греха таить, он вообще никогда в жизни не задумывался о том, что окажется на закрытой территории с толпой психов, один из которых хочет им полакомиться, другой изувечить, а третий поиметь. Впрочем, Парк надеялся на то, что у третьего совершенно иные планы на его бренное тело.

— Ты очаровываешь меня, моя дорогая, - голос Глускина слаще меда и нежнее шелка, но он явно переигрывает, главное - случайно ему об этом не сказать, а то, как говорилось раньше, он может оказаться весьма обидчивой и злопамятной личностью. И, как показала практика, упреки в адрес вооруженных злопамятных личностей ничем хорошим не заканчиваются.

— Да чтоб мне сдохнуть, - бубнит себе под нос Парк, не находя во всем происходящем ничего очаровательного. В какой-то момент Эдди, жадно рассматривающий его тело взглядом заядлого оценщика, оказывается совсем рядом, прямо-таки непозволительно рядом, настолько рядом, что Парка передергивает в плечах от ощущения теплого дыхания на своем обнаженном плече.

— Ты что-то сказала, милая? – шепотом интересуется Эдди, оглаживая Вейлона по щеке свободной рукой. Тесак в другой его руке выглядит достойным аргументом забрать свои слова обратно, именно поэтому Вейлон отрицательно мотает головой, надеясь на то, что Эдди не решит воплотить слова своей «возлюбленной» в жизнь.

— Значит, мне показалось, - задумчиво говорит Эдди и откладывает свое «орудие труда» на ближайший стол. Парку это не особо помогает, хотя бы потому, что он за руки подвешен цепью к потолку и двигать может разве что ногами, да и это ничем ему не поможет, к тому же Глускин далеко не тупой, даром что сумасшедший, и в любой момент может дотянуться до своей ковырялки.

— Так давно я не испытывал этого чудесного чувства, - шепчет Эдди, обхватив рукой талию Вейлона и прижавшись к нему всем телом. Руки у Глускина дрожат, то ли от переполняющих его «возвышенных» чувств, то ли от нетерпения. - Скажи, моя дорогая, ты меня любишь?

— Конечно… дорогой, - последнее слово соскальзывает с языка Парка, как кусок грязи, он еще никогда не чувствовал себя столь униженным, никогда не унижался так перед другим человеком, но сейчас он вынужден подыгрывать в попытке сохранить свою жизнь. Сейчас ему остается только стараться не думать о том, что Эдди может подвергнуть его куда большему унижению.

— Это так очаровательно, моя милая, так прекрасно! Но, в любом случае, я люблю тебя сильнее, - в голосе Эдди слышится дебиловатый смех, какой зачастую можно услышать в разговорах двух увлеченных друг другом людей. Парк мысленно закатывает глаза и по буквам произносит слово «ебанариум», потому что оно подходит как нельзя кстати. Вот уж чего Парк не ожидал, так это того, что с ним будет кокетничать пришибленный на голову «жених».

— Ты такой романтичный сегодня, - говорит Парк, про себя отмечая, что, во-первых, Эдди совершенно не смущает факт того, что Вейлон говорит замогильным голосом, во-вторых, рука Эдди, в начале их разговора лежавшая на талии, теперь уже перебралась на зад IT-шника.

— Дорогая, надеюсь, ты простишь меня. Я понимаю, что нам нельзя заниматься этим до свадьбы, но… но я так давно искал тебя, так давно, и ты такая очаровательная, такая красивая, - сбивчиво и несвязно шепчет Глускин, и одновременно с этим Парк чувствует, как он сдавливает в своих пальцах его ягодицу и прижимается к нему еще плотнее, будто желает образовать с ним единый симбиоз двух тел.

Эдди склоняется к его шее и несдержанно, сильно сжимает между зубов тонкую кожу, втягивает в себя ее терпкий запах и размеренно рычит, от чего сердце Вейлона пропускает пару ударов. Он, кажется, кожей чувствует жгучее желание Эдди завладеть его телом, чувствует его уверенность и нетерпение, он видит это в его залитых кровью глазах и выражении лица, в жестах и действиях. Вейлону страшно не столько за свою честь, сколько за сохранность своей жизни, ведь кто знает, как далеко может зайти Глускин в попытке удовлетворить свои желания.

— Пожалуйста, ради всего святого, пожалуйста, не делай этого, не надо, я… я не готов к такому, я не смогу, я прошу, пожалуйста, - самообладание Парка и вся его наигранная уравновешенность вновь скатилась к дьяволу в пасть. Когда он предполагал подобное, он был спокоен только потому, что до последнего надеялся, что подобного не произойдет, он, как бы смешно это ни звучало, и не думал о том, что Глускин способен на что-то подобное, даже несмотря на то, что понятие гендерных различий стерлось из его сознания. Меньше всего Вейлон Парк хотел в извращенном понимании этого слова становиться «женщиной» безумного Эдди, лучше бы он попросил о смерти.

— Я позабочусь о тебе, моя дорогая, не волнуйся, больно будет недолго, - шепчет Эдди в губы своей жертвы и проводит по ним языком, Парк чувствует, как Глускин пропускает руку под резинку штанов и ласкает пальцами его кожу, бедром он чувствует эрекцию Глускина, и от осознания приближающей беды Вейлону становится дурно. Он чувствует себя мелким животным, которое загнали в угол и которому отрезали все пути отступления. Мелкий, слабый, жалкий, униженный и приговоренный к еще большему унижению. Глускин раздвигает языком его губы, слишком напористый и чрезмерно страстный, вынуждающий сдаться ему на милость, чтобы не сделать хуже. Парк надеется на то, что это продлится недолго, он надеется на то, что в дальнейшем кто-нибудь врежет ему по затылку достаточно сильно, чтобы эти воспоминания стерлись из его памяти.

— Не плачь, моя хорошая, не бойся. Я буду нежен. Я буду особенным для тебя, - полушепотом произносит Эдди, стянув с себя бабочку, расстегнув свой жилет и принявшись дрожащими пальцами вытаскивать пуговицы рубашки из петель. Разобравшись с верхней одеждой, он, оставив смазанный поцелуй на шее Парка, спешно уходит куда-то и тут же спешит обратно с ключом в руках. Взгляд у Вейлона остекленевший, и если бы не страх, плещущийся на дне его глаз, то его можно было бы счесть равнодушным ко всему происходящему. Эдди ничего у него не спрашивает, он знает, что его благоверная никуда не денется. Ключ щелкает в замке, кольца цепей с перезвоном сползают с запястий, и если Глускин не успел бы подхватить тело Парка на руки, то он бы вполне возможно завалился бы на пол. Он привлекает его к своей обнаженной, покрытой шрамами и ожогами груди, и дышит запахом его волос. Вейлон безмолвно глотает собственные слезы и старается не думать. Когда Эдди прижимает его лицом к стене и торопливо принимается стягивать штаны с них обоих, Парк думает, что смерть была бы куда более приятным процессом. Теперь Парк дрожит не только из-за разбирающей его истерики, но и из-за холодной, влажной стены, в которую его с силой вдавливает любитель свадебных процессов.

— Я сделаю тебя своей. Я заберу твою святую невинность, - шепчет Глускин ему на ухо, прижимаясь грудью к его спине, целуя его в плечи и шею, кусая и зализывая свои укусы, как животное, а не как человек. Пока Эдди подготавливает его к неизбежному, Парк попеременно скулит и молит то о смерти, то о пощаде, но в ответ ему звучит тишина и шумное дыхание, жгущее плечо и лопатку.

— Су-ука, - слезливым голосом шипит Парк, когда Эдди погружается в него. Когда же он входит до конца, с губ IT-шника срывается куда более непристойное выражение, коротко и емко расписывающее все «прелести» его нынешнего положения.

— Так… приятно, - рычит ему на ухо Эдди, прикусывая кожу на плече, обнимая под живот и вколачиваясь в вяло сопротивляющееся неестественному процессу тело, которое всячески желает защитить своего владельца от зверских посягательств, но все безуспешно.

Руки Вейлона сжимаются в кулаки, он кусает свои губы и то шипит, то стонет от всепоглощающей, жгущей боли. Он чувствует, как его тело разрывается от перегрузки и неестественности, у него болят ноги и тянет спину, но даже это не сравнится с тем чувством горькой разочарованности и униженности, кои расцветают в нем с каждым новым толчком и каждым сказанным в бреду словом. Вейлон плачет из-за невозможности дать отпор, оплакивает поруганную честь и растоптанные в прах достоинство и гордость.

— Потерпи… еще… немного… дорогая, - рычит Эдди, и Парк хочет вырвать ему язык. Парк хочет и желает этому полоумному ублюдку такой смерти, какой не пожелал бы и худшему из врагов, он успокаивает себя только фантазиями о том, как сдохнет Эдди Глускин, которого он раз от раза убивает в своем воображении самыми разными способами от самых банальных, до чрезмерно извращенных и отвратительных. Когда Эдди потряхивает от испытанного оргазма, Вейлон в своих мыслях заставляет его срезать и пожирать свою же плоть. Когда Эдди покидает его истерзанное тело и бережно поднимает его на руки, Вейлон представляет, как он неспешно, тупой и ржавой пилой отрезает от Глускина небольшие куски кровоточащей плоти, небольшие только для того, чтобы растянуть удовольствие. Когда Эдди приводит себя, а после и свою «возлюбленную» в порядок, Парк в мыслях проникает рукой под его грудную клетку и одним движением сминает пальцами его сердце, впиваясь в упругое мясо ногтями, чтобы причинить как можно больше повреждений.

* * *


А потом происходит то, чего Парк никак не ожидал, то, чего не ожидал даже Эдди, застывший на месте с изумленным видом. Где-то вдалеке слышится жужжание дисковой пилы. Вейлон начинает думать о том, что боги все-таки не так глухи, как он думал, пускай и немного непунктуальны, правда, вместо молний они послали другого хищника, вечно голодного хищника. Эдди Глускин удовлетворил свои желания, и Вейлону Парку очень интересно, удовлетворит ли свои желания Фрэнк Манера, потому что если Фрэнк удовлетворит свой голод, то одновременно с этим и неосознанно отомстит за поруганную честь Вейлона. Круговорот безумств в Маунт Мэссив – и Парку это нравится.

Когда каннибал Фрэнк вышибает дверь в комнату, Вейлон скатывается со стола не забыв ухватить с собой ключ. Когда он, размахивая пилой, с яростью бросается на вооружившегося и ощерившегося Эдди, Парк вылезает из своего укрытия и стаскивает со стола еще и камеру. А в тот момент, пока Глускин неминуемо отступает все дальше назад, загоняя самого себя в угол, Вейлон ползком, пятясь, отступает к чернеющему в окружающем полумраке дверному проему и наблюдает за происходящим сквозь объектив камеры. На самом деле ему немного жалко Глускина, благоразумия в нем куда больше чем во всех, кого он встречал до этого. Но когда Эдди вытягивает в его сторону руку и смотрит печальным, в чем-то даже разочарованным взглядом, Парк чувствует незаслуженное превосходство и злорадство.

— Куда же ты, моя дорогая? – кричит Эдди, когда зубья пилы вспарывают мышцы на его левой руке.

— Сдохни, сдохни, сдохни, - бесперебойно, как мантру, шепчет Парк, скрываясь в запутанных коридорах лечебницы. Когда он с рычанием забирается в вентиляционную шахту, до его слуха доносится болезненный вопль, зверское рычание, визг пилы и свист стали.

— Объявляю нас сдохшим и вдовой, - насмешливо произносит Парк, надеясь на то, что у Фрэнка сегодня будет сытный ужин, а если и нет… то он в любом случае сюда никогда не вернется.

@темы: Monday, Outlast, Outlast Whistleblower, Whistleblower, fanfiction, Аутласт, вейлон парк, фанфик, фанфик - слэш, фанфик-мой, эдди глускин